Глава 1: Где я?! А что важнее — кто я?!
Слова дались с трудом. Чувство безмятежности резко оборвалось — вместо него меня настигла дикая головная боль. Такая, что первой мыслью было: нужно схватиться за голову и биться ею об стену, пока она не стихнет.
Попытка вдохнуть носом провалилась. Вместо свежего воздуха или хотя бы кислорода в горло попалась смесь моих же соплей и крови. Да, как говорится — вкус знакомый с детства. Раньше мне часто приходилось биться с хулиганами, и разбитый нос никогда не был в новинку. Зубрил очкариков всегда не любили — даже если они не носили очки.
Не открывая глаз, сильным харчком сплёвываю всё, что попало в рот с тем злосчастным вдохом. И тут сразу слышу:
— Ах ты, выродок, живой ещё?! На белую рубашку!
Сразу чувствую — по многострадальной голове прилетает удар. Сознание снова начинает покидать меня...
Перед тем как уйти то ли в Царство Анубиса, то ли к Морфею, слышу голоса:
— Пошли отсюда! Вы видели, сколько у него с носа крови вытекло? Вдруг сейчас правда сдохнет... Уходим! Уходим!
Последняя мысль на краю сознания: «Да ёб твою... не сдох от десантников — так шпана помогла».
Меня будит прохладный воздух. Запах хвойного леса и влажного бетона. Открываю глаза — вижу, что лежу на своей руке. Да, чёрт возьми, моей руке! Это моя правая рука!
Стоп. Или не моя? Это явно не рука взрослого человека.
В мозгу проносится череда событий, будто гудящий локомотив на полном ходу несётся, а в стороны от него разлетается снег, оголяя свежие воспоминания.
Мысли путаются. Уже темно. Бабушка с дедушкой будут волноваться...
Нет. Подожди. Их же нет. Они умерли ещё до моего рождения. Меня воспитывали мама и папа.
Папа был инженером — ремонтировал дроны.
Мама — художник… Да! Да! Точно — художник! Я помню, как она рисовала нас с моей женой Алькой тогда, на пляже.
Алина!
Я сел, опершись об ещё тёплую бетонную стену. Кулаки сжались сами по себе. Сука… Она сливала всю информацию наверх, к пузатым уродам в серых костюмах, которые... которые…
Слёзы подступили к глазам, ком — к горлу. Они убили моих родителей.
Нет… Мои родители погибли во время репортажа. Рухнуло здание. Мои?.. Нет, не мои. А может, мои?..
Я не понимаю, кто я.
Я — Анто… Нет! Нет! Нет! Я — Макс. Максим Андреевич Лир!
Тогда почему я — Антон? Я не Антон! Или?..
Делаю глубокий вдох и выдох.
— Да вашу мать, почему сейчас со мной так?.. Почему я ничего не понимаю?
Шёпотом задал вопрос в пустоту.
Я знал, что Янус был только прототипом, и его не тестировали… Ага, Янус. Антон знал о Янусе?.. Нет, не знал. Значит, я — Макс. Да, я — Максимус. Точно! Меня так называл мой друг Суреш.
В голове проносится воспоминание о Суреше. Мне — 31. Проект Хронос существует только в моей голове. В лабораторию заходит смуглый, худощавый парень, который пугливо озирается по сторонам — наверное, так бы себя чувствовал грешник, случайно попавший к Богу на аудиенцию, обманув всех, сказав:
— Да я только глянуть… одним глазком.
И после этого у нас в лаборатории появилась крыса. Умный, да. Прекрасно разбирался в том, что он воровал. Но ума не хватило понять всю картину. Да, оно будет работать. Но не так, как надо. И уж точно не как единое целое. Представляю, что с ним сделают его заказчики, когда узнают, что он поставлял им хрень, которая не работает как следует.
И жёнушка моя. Она-то думала, что с ним её ждёт счастье и безбедное существование. А вместо этого её будет ждать сморщенный хер потного старика, который нужно постоянно наяривать, чтобы не сдохнуть от голода.
Я встал на ноги и облокотился на пустой проём окна многоэтажки. В лицо дул свежий, приятный ветер. Вдалеке раскинулся лес — на несколько километров.
Хочу пить. Во рту пересохло, и слегка покачивает… Но, чёрт возьми, я выбрался. Я жив.
Спустившись по лестнице, я увидел большую синюю пластиковую бочку, на крышке которой была дождевая вода. Грязи в ней не видно, пыль осела на дне — без зазрения совести втянул прохладную влагу, пополоскал рот и сплюнул. Затем повторил, но на этот раз сделал пару глотков.
— Ну здравствуйте, микробы. Заждались? — усмехнулся про себя.
Нет… Стоп. Свистун будет!
Какой, нахер, Свистун?
А! Так мой дед называл понос…
Мой дед?
Ах ты ж, блядь… Опять режим «я — не я». Угадайте, кто я?
Надо идти домой… А где он?
Память Антона подсказала: по дороге — прямо. Туда. Правильно.
Дорога по лесу, несмотря на недавний дождь, оказалась на удивление сухой. Видимо, благодаря неприхотливым хвойным деревьям, растущим на песчанике.
С приближением к посёлку вопросов становилось всё больше.
Почему модуль Янус всё же отработал? И почти как надо. Ладно, этот вопрос можно отложить. Принцип любого инженера: если что-то непонятно — смотри логи.
А вот где сейчас моё оборудование — уже можно было догадаться. Для переноса нужно прямое и короткое расстояние. Вероятнее всего, на той горе за посёлком. Появление капсулы и высота здания обеспечили прямой путь с минимумом помех.
И всё-таки мне жаль того паренька, у которого совместимость наших матриц оказалась 96%.
Фактически, я его убил. Нет, даже хуже — я стёр его. Я даже не представляю, какие ощущения у него были, когда безжалостная машина отгрызала кусок за куском от его сознания.
Ведь этот проект изначально планировался для переноса в пустые клонированные тела, а по документам так вообще иное. Или хотя бы в тех, у кого нет самосознания. В крайнем случае — занять своё молодое тело. Но это уже вопрос этики.
Я подошёл к ободранному, старому, но ещё крепкому кирпичному дому. Большие железные ворота, выше человеческого роста, покрыты коррозией. Рядом — убогий, полусгнивший забор.
У колонки возле дома нажал на рычаг — полилась холодная вода. Я с жадностью напился, сколько смог. А когда понял, что нужно идти в дом и что там меня может ждать, в голове пронеслось воспоминание детскими голосами:
— Уничтожитель тормозной жидкости. Антон. Ржавые ворота.
Я открыл калитку и шагнул во двор. Под дрожащим светом одной лампы сидел мужчина — пожилой, в поношенной кепке, старом коричневом пиджаке в клетку, спортивных штанах и галошах. Его вид сбивал с толку: одежда будто нарочно подбиралась назло здравому смыслу. Я остановился, растерявшись от визуального диссонанса.
— Ну чего, внучок, застыл? Проходи, — негромко сказал он.
Помолчав, добавил:
— Да не бойся ты, не трону.
— Честное пионерское? — спросил я, даже не подумав.
— Честное, честное, — выдохнул он, выпуская струю дыма.
Я подошёл ближе. Его глаза расширились.
— Твою ж... Кто это тебя так?
И хотя выглядел он хрупким, двигался быстро: буквально за секунду оказался рядом.
— Ой, бля... — выдохнул он. — Давай-ка, под свет.
Он бегло осмотрел мою голову, остановившись на затылке.
— Пробито... — буркнул он. — И ты даже не заметил?
Я и правда не придавал этому значения — думал, головная боль осталась от Януса, а не от какой-то раны.
— Как ты вообще на ногах держишься? Бутылкой, что ли, по башке? Глянь, какой разрез... — Он хмыкнул и посмотрел на меня серьёзнее. — Кто приложил? И за что?
— Без понятия, — ответил я, почти не соврав. — Очнулся — уже вечер был. Пошёл домой.
— Ладно, мученик... Сейчас зелёнку принесу, заодно кастрюлю на плиту поставлю. Не мыть же тебя ледяной водой.
Он уже уходил, когда пробормотал себе под нос:
— Хотя стоило бы. Может, дурь бы вышла...
Я сел на скамейку возле сарая и стал ждать. В голове всплыла сцена — паспорт, что я когда-то держал в руках. Имя: Пётр Константинович.
Со стороны соседского дерева свисало яблоко. Желудок сдал сигнал: урррр…
Я встал, дотянулся до яблока, сорвал его и надкусил.
Фу… кислятина. Но жрать хотелось так, что плевать — сморщившись, я доел.
На крыльцо вышел дед.
— Иди сюда. Повернись спиной.
Я послушно встал, как велел. Он положил руку мне на плечо.
— Соседи спят, — проговорил он, словно между делом.
Соседи? Причём тут они?.. — подумал я. И тут почувствовал резкое жжение. До меня дошло — зелёнка. Я стиснул зубы, вытерпел.
— Что, не больно? — нахмурился дед, взглянув в лицо.
— Терпимо. Бывало и хуже, — ответил я рассеянно, не отрываясь от мыслей.
— Это когда? — спросил он, уже разворачиваясь к дому.
— Когда... руку... — начал я и осёкся.
Он обернулся. Свет бил мне в глаза, я не мог разглядеть выражение его лица, но голос прозвучал с нажимом:
— Руку что? У тебя ещё и рука?
— Нет, с рукой всё нормально... Просто вспомнил, как однажды крапивой обжёгся, — ответил я на ходу, выкручиваясь.
— Ну смотри... — вздохнул он и ушёл в дом.
Он, кажется, и не поверил. Но и не стал настаивать — видимо, думал, что успеет всё сам рассмотреть, когда пойдёт купать.
Через несколько минут он вернулся, принеся ведро с горячей водой.
— В баню марш! — скомандовал.
Я подошёл, подхватил ведро, перехватив его из рук деда.
— Иди вперёд, дверь открой, — сказал я.
— Хмм, — усмехнулся он и зашагал по тропинке.
На деле это был вовсе не жест заботы с моей стороны — я просто не знал, где баня. Пришлось импровизировать, иначе возникли бы лишние вопросы.
Баня оказалась кирпичным сараем с низким потолком и ржавой железной печью, сваренной кем-то явно не по нормам. Ни полок, ни камней. Только вешалка, пень, на котором стоял таз с облупившейся оцинковкой, и огромная железная кружка. Свет — от тусклой лампочки накаливания.
Я вдруг осознал: это не двадцать первый век. И уж точно не двадцать четвёртый. Это, чёрт возьми, двадцатый.
Лампочки накаливания ведь ещё в двадцать первом веке запретили — как неосветительный, а нагревательный прибор.
— Чего застыл? Раздевайся. Или думаешь, тут надышать можно? — выдернул из мыслей дед. — Давай-давай, не замёрзнешь.
Я начал стягивать майку. Он уже выходил, когда сказал:
— Натрёшься — голову не мочи. Приду, сам помою. И воды оставь хотя бы на тазик.
Я остался один. Только сейчас заметил маленькое зеркало в оконце — старое, ржавое, будто от трактора. Подошёл ближе, вгляделся.
На меня смотрел подросток лет двенадцати-четырнадцати. Тёмные волосы, слегка опухший нос, разбитая губа, серые глаза.
Типичный европеец времён до глобальных миграций и военных конфликтов. Тогдашняя ядерная гонка держала мир в хрупком равновесии — либо ты под крылом ядерной державы, либо в глуши без удобств, либо терпи. А если не терпишь — прилетит.
В таких державах и проросла насквозь прогнившая коррумпированная система, позже названная Континентальным Союзом.
— Тошка, ты там не уснул? — донеслось с улицы.
Так дед называл своего внука Антона. Меня ли он звал? Или Антона?
— Не могу найти мыло! — крикнул я, имитируя раздражение.
— За пеньком посмотри. Или в кружке.
Нашлось — в кружке. Я поднёс к телу прохладную воду. И понял: да, сейчас это нужно. Хоть как-то снять напряжение.
После банных процедур, вытерпев повторную экзекуцию с зелёнкой, мне выдали чистый комплект одежды: полосатую майку, синие шорты и — по последнему писку местной моды — резиновые калоши.
— А теперь марш домой! — скомандовал дед, замахнулся для подзатыльника, но быстро одёрнул руку — видимо, вовремя вспомнил про мою многострадальную голову.
Зайдя в дом, я ощутил странное смешение чувств: с одной стороны — привычное домашнее спокойствие, с другой — чувство, будто я нахожусь на экскурсии в музее. В центре комнаты на длинном проводе висела старая лампочка накаливания, освещая проходы в другие комнаты, низкие и тёмные.
— Ну чего стал? Не голодный, что ли? — раздался голос деда. — Беги на кухню, там на плите кастрюля. Ешь, пока не прокисло.
Живот заныл от голода, но память упорно молчала: в какую сторону идти? Подумав, что я человек испорченный, решил идти налево — и угадал.
На двухкомфорочной газовой плите стояла небольшая алюминиевая кастрюля. У окна виднелся кухонный стол, на нём — пустой цветочный горшок, забитый ложками и вилками. Живот снова издал своё нетерпеливое урррр, и я, решив не терять времени, стал искать чашку и половник. Чашку нашёл быстро, но половника, увы, не оказалось.
Пришлось черпать суп ложкой — понемногу переливая его в чашку, я боролся с желанием просто припасть к кастрюле и сделать пару глотков прямо оттуда. Наконец, победив в этом сражении с собственным голодом, я опустошил две чашки самого вкусного супа в жизни — во всяком случае, именно так он мне показался в тот момент.
После еды я ощутил, как по телу разливается тепло и усталость.
Дойдя до спальни, желание не уснуть, а именно вырубиться было практически непреодолимо.
Окинув взглядом комнату, я заметил неубранную кровать с разбросанными вещами и сразу понял, какая из них моя. Не раздеваясь, я улёгся на мягкую перину и почти мгновенно провалился в сон.
Я открыл глаза от резкого солнечного света, пробивавшегося через окно. Снаружи раздавались невнятные крики, что-то с грохотом влетело в дом и ударилось о стену. Я вскочил с кровати и увидел, как дед бросается вперёд, прикрывая меня. В дверном проёме, где раньше была дверь, появился досмотровой дрон: лазерная сетка пронеслась по комнате, сканируя всё вокруг, и с такой же скоростью дрон исчез.
Снаружи послышались крики:
— Он здесь! Не вооружён! Берём его!
В комнату ворвались солдаты Континентального Союза в полупрозрачной камуфляжной броне. Их шлемы закрывали лица синими зеркальными стёклами, в руках они держали оружие, и если бы они замерли, казалось бы, что оружие само плывёт по воздуху.
— О, Господи... — успел лишь прошептать дед.
Вспышка выстрела — и ровный удар толкача разрывает его тело. Грудь превращается в кровавую дыру, тело выгибается, сзади вырывается фонтан крови, обрызгивая стену. Я захлебнулся воздухом — верхняя часть его тела безжизненно падает на ковёр. В его застывшем взгляде читается ужас и отчаяние. Но в этот миг я понимаю — это не его глаза. Это мои и моё лицо.
— Нет! Это не я! Я здесь! — с этим криком я просыпаюсь.
Сердце бешено колотится. Я оглядываюсь, пытаясь найти хоть какие-то следы ночной бойни. Кровать деда аккуратно заправлена. В комнате тихо, лишь сквозь окно льётся яркий дневной свет, а в его лучах танцуют пылинки.
Я инстинктивно поднимаю руку, чтобы взглянуть на часы, но тут же вспоминаю — у меня их нет.
Вздохнув, я замечаю напротив большой деревянный шкаф с зеркалом. В нём на меня смотрит испуганный темноволосый паренёк. Я встаю с кровати, медленно подхожу к зеркалу, поднимаю руку и прикасаюсь к отражению, будто ожидая ответа от него — как будто этот мальчишка пытается что-то мне сказать.
Сердце постепенно успокаивается. Я улыбаюсь своему отражению и шепчу:
— Ну что, Максим Андреевич… или Антон Максимович? Теперь ты — почти Антошка.
С этого момента начнём с чистого листа.